и крик мои действует на них: они тревожатся от моего крика, но не развязывают меня, чего я хочу, и я кричу еще громче. Им кажется, что это нужно (то есть то, чтобы я был связан), тогда как я знаю, что это не нужно, и хочу доказать им это, и я заливаюсь криком противным для самого меня, но неудержимым. Я чувствую несправедливость и жестокость не людей, потому что они жалеют меня, но судьбы и жалость над самим собою. Я не знаю и никогда не узнаю, что такое это было: пеленали ли меня, когда я был грудной, и я выдирал руки или это пеленали меня, уже когда мне было больше года, чтобы я не расчесывал лишаи, собрал ли я в одно это воспоминание, как то бывает во сне, много впечатлений, но верно то, что это было первое и самое сильное мое впечатление жизни. И памятно мне не крик мой, не страданье, но сложность, противуречивость впечатления. Мне хочется свободы, она никому не мешает, и меня мучают. Им меня жалко, и они завязывают меня, и я, кому все нужно, я слаб, а они сильны.

Другое воспоминание радостное. Я сижу в корыте, и меня окружает странный, новый, не неприятный кислый запах какого-то вещества, которым трут мое голенькое тельце. Вероятно, это были отруби, и, вероятно, в воде и корыте меня мыли каждый день, но новизна впечатления отрубей разбудила меня, и я в первый раз заметил и полюбил мое тельце с видными мне ребрами на груди, и гладкое темное корыто, и засученные руки няни, и теплую парную стращенную воду, и звук ее, и в особенности ощущение гладкости мокрых краев корыта, когда я водил по ним ручонками. Странно и страшно подумать, что от рождения моего и до трех, четырех лет, в то время, когда я кормился грудью, меня отняли от груди, я стал ползать, ходить, говорить, сколько бы я ни искал в своей памяти, я не могу найти ни одного воспоминания, кроме этих двух. Когда же я начался? Когда начал жить? И почему мне радостно представлять себя тогда, а бывало страшно, как и теперь страшно многим, представлять себя тогда, когда я опять вступлю в то состояние смерти, от которого не будет воспоминаний, выразимых словами. Разве я не жил тогда, эти первые года, когда учился смотреть, слушать, понимать, говорить, спал, сосал грудь и целовал грудь, и смеялся, и радовал мою мать? Я жил, и блаженно жил. Разве не тогда

я приобретал все то, чем я теперь живу, и приобретал так много, так быстро, что во всю остальную жизнь я не приобрел и 1 / 100 того. От пятилетнего ребенка до меня только шаг. А от новорожденного до пятилетнего - страшное расстояние. От зародыша до новорожденного - пучина. А от несуществования до зародыша отделяет уже не пучина, а непостижимость. Мало того, что пространство и время и причина суть формы мышления и что сущность жизни вне этих форм, но вся жизнь наша есть большее и большее подчинение себя этим формам и потом опять освобождение от них.

Следующие воспоминания мои относятся уже к четырем, пяти годам, но и тех очень немного, и ни одно из них не относится к жизни вне стен дома. Природа до пяти лет - не существует для меня. Все, что я помню, все происходит в постельке, в горнице, ни травы, ни листьев, ни неба, ни солнца не существует для меня. Не может быть, чтобы не давали мне играть цветами, листьями, чтобы я не видал травы, чтобы не защищали меня от солнца, но лет до пяти-шести нет ни одного воспоминания из того, что мы называем природой. Вероятно, надо уйти от нее, чтобы видеть ее, а я был природа.

Следующее за корытцем воспоминание есть воспоминание Еремевны. «Еремевна» было слово, которым нас, детей, пугали. И вероятно, уже давно пугали, но мое воспоминание о ней такое: я в постельке, и мне весело и хорошо, как и всегда, и я бы не помнил этого, но вдруг няня или кто-то из того, что составляло мою жизнь, что-то говорит новым для меня голосом и уходит, и мне делается, кроме того, что весело, еще и страшно. И я вспоминаю, что я не один, а кто-то еще такой же, как я (это, вероятно, моя годом младшая сестра Машенька, с которой наши кроватки стоят в одной комнатке), и вспоминаю, что есть положок у моей кроватки, и мы вместе с сестрою радуемся и пугаемся тому необыкновенному, что случилось с нами, и я прячусь в подушки, и прячусь и выглядываю в дверь, из которой жду чего-то нового и веселого. И мы смеемся, и прячемся, и ждем. И вот является кто-то в платке и в чепце, все так, как я никогда не видал, но я узнаю, что это - та самая, кто всегда со мной (няня или тетка, я не знаю), и эта кто-то говорит грубым голосом, который я узнаю, что-то страшное про дурных детей и про Еремевну. Я визжу от страха и радости

и точно ужасаюсь и радуюсь, что мне страшно, и хочу, чтобы тот, кто меня пугает, не знал, что я узнал ее. Мы затихаем, но потом опять нарочно начинаем перешептываться, чтобы вызвать опять Еремевну.

Подобное воспоминанию Еремевны есть у меня другое, вероятно позднейшее по времени, потому что более ясное, но навсегда оставшееся для меня непонятным. В воспоминании этом играет главную роль немец Федор Иванович, наш учитель, но я знаю наверно, что еще я не нахожусь под его надзором, следовательно это происходит до пяти лет. И это первое мое впечатление Федор Ивановича. И происходит это так рано, что я еще никого - ни братьев, ни отца, никого не помню. Если и есть у меня представление о каком-нибудь отдельном лице, то только о сестре, и то только потому, что она одинаково со мной боялась Еремевны. С этим воспоминанием соединяется у меня тоже первое представление о том, что в доме у нас есть верхний этаж. Как я забрался туда, сам ли зашел, кто меня занес, я ничего не помню, но помню то, что нас много, мы все хороводом держимся рука за руку, в числе держащихся есть чужая женщина (почему-то мне помнится, что это прачка), и мы все начинаем вертеться и прыгать, и Федор Иванович прыгает, слишком высоко поднимая ноги и слишком шумно и громко, и я в одно и то же мгновение чувствую, что это нехорошо, развратно, и замечаю его и, кажется, начинаю плакать, и все кончается.

Вот все, что я помню до пятилетнего возраста. Ни своих нянь, теток, братьев, сестру, ни отца, ни комнат, ни игрушек, я ничего не помню. Воспоминания более определенные начинаются у меня с того времени, как меня перевели вниз к Федору Ивановичу и к старшим мальчикам.

При переводе моем вниз к Федору Ивановичу и мальчикам я испытал в первый раз и потому сильнее, чем когда-либо после, то чувство, которое называют чувством долга, называют чувством креста, который призван нести каждый человек. Мне было жалко покидать привычное (привычное от вечности), грустно было, поэтически грустно, расставаться не столько с людьми, с сестрой, с няней, с теткой, сколько с кроваткой, с положком, с подушкой, и страшна была та новая жизнь, в которую я вступал. Я старался находить веселое в той новой жизни,

которая предстояла мне, я старался верить ласковым речам, которыми заманивал меня к себе Федор Иванович, старался не видеть того презрения, с которым мальчики принимали меня, меньшого, к себе, старался думать, что стыдно было жить большому мальчику с девочками и что ничего хорошего не было в этой жизни наверху с няней, но на душе было страшно грустно, и я знал, что я безвозвратно терял невинность и счастие, и только чувство собственного достоинства, сознание того, что я исполняю свой долг, поддерживало меня. Много раз потом в жизни мне приходилось переживать такие минуты на распутьях жизни, вступая на новые дороги, я испытывал тихое горе о безвозвратности утраченного. Я все не верил, что это будет, хотя мне и говорили про то, что меня переведут к мальчикам, но, помню, халат с подтяжкой, пришитой к спине, который на меня надели, как будто отрезал меня навсегда от верха, и я тут в первый раз заметил не всех тех, с кем я жил наверху, но главное лицо, с которым я жил и которую я не помнил прежде. Это была тетенька Татьяна Александровна. Помню невысокую, плотную, черноволосую, добрую, нежную, жалостливую. Она надевала на меня халат, обнимая подпоясывала и целовала, и я видел, что она чувствовала то самое, что и я, что жалко, ужасно жалко, но должно. В первый раз я почувствовал, что жизнь не игрушка, а трудное дело. Не то ли я почувствую, когда буду умирать: я пойму, что смерть или будущая жизнь не игрушка, а трудное дело.

1833-1834

Воспоминаний уже много. Вызывая одни другие, они встают в моем воображении.

Жизнь моя того года очевиднее, чем настоящая жизнь, слагается из двух сторон: одна - привычная, составляющая как бы продолжение прежней, не имевшей начала, жизни, и другая, новая жизнь, то радующая своей новизной и притягивающая, то ужасающая, то отталкивающая, но все-таки притягивающая.

Я просыпаюсь, и постели братьев, самые братья, вставшие или встающие, Федор Иванович в халате, Николай (наш дядька), комната, солнечный свет, истопник, рукомойники, вода, то, что я говорю и слышу,- все только

Русанова Полина. 11 класс. 2009.

Лев Николаевич Толстой – одна из наиболее интересных и противоречивых фигур в русской литературе. Не было другого такого человека, который вызывал бы столь много различных эмоций и споров, который был бы так же часто обсуждаем и одновременно так мало понят не только современниками, но и многочисленными потомками.
В своей работе я, прежде всего, хочу попытаться понять, кем же остался Толстой в памяти современников и людей 20-21 веков. Для меня эта тема особенно интересна, так как прежде все, что я слышала о Толстом – это «автор «Войны и Мира»», «великий писатель», «самая знаменитая личность в русской литературе». Все эти слова ничего не говорят о личности писателя, о том, кем же он был и почему все-таки был великим человеком, а не просто талантливым писателем.

В процессе работы над этим небольшим исследованием, у меня сложилось впечатление, что Льва Николаевича Толстого в действительности не знал никто. Окружающие его люди видели только образ, навеянный творчеством Толстого, а возможно, и им самим. Навеянный с определенной, хорошо просчитанной целью. На мой взгляд, Лев Николаевич был прежде гениальным актером, а потом уже писателем. Более того, актером самовлюбленным, расчетливым, порой жестоким, с определенными «барскими» повадками, как бы Л.Н. Толстой ни заявлял о своем восхищении простым народом. Он бал аристократом в худшем значении этого слова. На эти мысли меня навели воспоминания молодого учителя, нанятого в одну из школ для деревенских ребятишек, основанную Львом Николаевичем в его имении. Н.П. Петерсон вспоминает, как они, молодые и неопытные, преклонялись перед величием графа, ссорились из-за того, кто больший приверженец толстовского учения, и многое другое. Но не это главное в его записях, на мой взгляд. Важно то, как Толстой вел себя с ними: не обращая внимания, с легким презрением, не считая необходимым выполнять собственные обещания, пожалуй, лучше всего подходит слово «рассеянно». И это великий человек? Тот, кого принято восхвалять и обожествлять? Кажется, что-то не так. Я придерживаюсь мнения, что великий человек велик и в своем отношении к окружающим его людям. Но Л.Н. Толстой – человек своего времени, своего воспитания и своей гениальности. А ко всему этому не обязательно быть еще и просто хорошим человеком. Пожалуй, это было бы даже лишним.
К тому же, сколько бы я ни читала воспоминаний современников, но так и не смогла найти того, кто воспринимал бы Л.Н. Толстого как простого человека. Так или иначе, но о нем судили через призму его таланта и идей. Пожалуй, только М.Горький говорил о Льве Николаевиче по-другому, и в его воспоминаниях сразу чувствуются эмоции. Толстой как бы оживает, теряя большую часть своего величия и оставаясь «хитреньким», расчетливым, задумчивым, увлеченным, самоуверенным и многое другое. В общем, начинает приобретать качества, свойственные в той или иной степени всем нам.
«Я не согласился с его оценкой, и это несколько раздражало его,» - вспоминает М. Горький один из своих разговоров со Львом Николаевичем и, честно говоря, меня эта фраза сильно смутила, в очередной раз, впрочем. Идеальный образ никак не хочет складываться в моей голове. Не получается и относиться равнодушно, скорее уж отношение складывается откровенно негативное. Кем же считал себя этот человек, что был настолько уверен в единственно верности своих идей и взглядов?
О нем говорят действительно много. По заслугам, в общем - то. 90 томов сочинений – это очень внушительно. Всем известное имя – это невероятный успех. Фактически новая религия, названная в его честь – это почти невозможно, но вот что кроме этого:
«… страстная, причудливая и капризная натура. И притом самая неудобная для жизни с другими людьми…(Из переписки В.П. Боткина и И.С. Тургенева)
«…высоконравственное и в то же время несимпатичное существо…»
(из записок И.С.Тургенева)
«.. был самым сложным человеком среди всех крупнейших людей XIX столетия…» (М.Горький, собрание сочинений)
«…из него выйдет человек замечательный – и я первый буду любоваться и рукоплескать – издали…» (И.С. Тургенев, собрание сочинений)
«…говорит ворчливо, капризно, сердито прищурив глаза…»
(М.Горький – «Лев Толстой»)

И в то же время, те же самые люди говорят о величии этого человека, писателя:
«…Милый, энергетический, бесподобный юноша – сокол!...а может быть – орел…» (Н.А. Некрасов, собрание сочинений)

«…перебродит это вино и сделается напитком, достойным Богов…»
(И.С. Тургенев, собрание сочинений)

« …он – богоподобен…» (М.Горький – «Лев Толстой»)

Это что касается современников, людей, на глазах которых проходила вся жизнь Л.Н. Толстого, и понятно, что он не мог оставить равнодушным никого, более того, он с первого взгляда завоевывал сердца людей, умел им нравиться и очаровывать не внешностью и манерами, а внутренним светом, свойственным гениям. Правда, не всем удавалось закрыть глаза на недостатки и оставалось наблюдать и рукоплескать со стороны, так случилось, например, в отношениях Л.Н. Толстого и И.С. Тургенева.
Сложилось у меня впечатление, что Лев Николаевич не терпел соперников и людей, несогласных с его мнением, с его идеями, с его гениальностью. На эту мысль меня натолкнуло его высказывание в адрес Ф.М. Достоевского, записанное М. Горьким. «Достоевский написал об одном из своих сумасшедших героев, что он живет, мстя себе и другим за то, что послужил тому, во что не верил. Это он сам написал, то есть это же он мог бы сказать про самого себя»; «Но для того, чтобы написать его здоровым, у Достоевского не хватило храбрости. Да и не любил он здоровых людей. Он был уверен, что если сам он болен – весь мир болен,» - говорит Толстой. По – моему, очень похоже на обвинение и попытку защититься, принизив соперника. Кажется, уверенные в собственной правоте люди так не делают. Что же касается моего замечания о людях, с Л.Н. Толстым не согласных, тут я опять приведу цитату М.Горького: «Я не соглашался с его оценкой, и это несколько раздражало его,» - подобные качества тоже не говорят в пользу Льва Николаевича. Он был педагогом, великолепным учителем и нес свои идеи, как теоремы, нет, даже как аксиомы, которые должно просто принимать на веру – и это еще одна грань гениальности Л.Н. Толстого.
А вот из желания учить и нежелания современных подростков учиться на чужом опыте появляется преграда между его творчеством и нашими симпатиями, которую сложно преодолеть. Л.Н. Толстой скучен и сложен для понимания большинства подростков, в его произведениях не хватает действия, интриги, это как читать плохой учебник по истории, в который случайно затесались слова «любовь», «дружба» и другие выражения эмоций. Нам кажется, что наши проблемы намного важнее толстовских, наша жизнь намного ярче и полнее, чем его, и концентрировать свое внимание на романах Толстого, когда хочется успеть нагуляться – сложно. Заглотнул, запил и ладно: так происходит чтение произведений Толстого, входящих в обязательную школьную программу. И вместо того, чтобы разбираться в длинных запутанных предложениях, как будто написанных на чужом языке, хочется закричать, чтобы нас оставили в покое, что нам не нужны эти наставления с каждой строчки. Мол, мы сами с усами.
«О Льве Толстом я всегда держался того мнения, что пишет он плохо. Плоско, пресно, неумно. Абсолютно без "драйва", без "изюма". И чертовски назойлив со своей назидательностью и нравоучительностью,» - это цитата из одного из он-лайн дневников. При условии, что у автора этого высказывания у самого уже дети. А когда он был подростком, то и его в школе заставляли читать «Войну и мир», «Анну Каренину» и так далее, да только много ли пользы может быть извлечено из чтения, если содержание настолько от нас далеко?
На мой взгляд, это все должно происходить исключительно в добровольном порядке, когда человек «созреет» для творчества Л.Н. Толстого, а пока мы можем воспринимать все это лишь как нудное домашнее задание, а задумываться о самом Льве Николаевиче не тянет вообще.
Оставим его современникам и концу 19 века, там он жил и умер и заставил нас помнить, а окружающих сожалеть об утрате.
Но те, кто знали человека – знали его писателем, а остальное – умелая игра на чувствах. Мы не знаем ни человека, ни писателя, но узнавать не хотим.
Л.Н. Толстой жил, разбираясь в себе, не сочтя нужным жить для других, а мы в отместку знаем образ, а не его самого. И пусть имя бессмертно, но человека для нас за ним не стоит.

Безусловно, я ни в коем случае не умаляю заслуг Л.Н. Толстого и его гениальности. Я говорю только о том, что он был не самым достойным человеком, и его обожествление, на мой взгляд, неуместно. Каждый человек сам для себя решит: уважать Толстого или нет, любить или ненавидеть. А общепризнанная его гениальность не должна означать всеобщее перед ним преклонение.

Лев Николаевич Толстой - великий русский писатель, по происхождению - граф из известного дворянского рода. Родился он 28.08.1828 года в находящейся в Тульской губернии усадьбе Ясная Поляна, а умер 7.10.1910 года на станции Астапово.

Детство писателя

Лев Николаевич был представителем большой дворянской семьи, четвертым ребенком в ней. Мать его, княжна Волконская, рано умерла. В это время Толстому не исполнилось еще и двух лет, но он составил представление о своей родительнице по рассказам различных членов семьи. В романе "Война и мир" образ матери представляет княжна Марья Николаевна Болконская.

Биография Льва Толстого в ранние годы отмечена еще одной смертью. Из-за нее мальчик остался сиротой. Отец Льва Толстого, участник войны 1812 года, как и мать, рано умер. Это произошло в 1837 году. В то время мальчику было всего девять лет. Братья Льва Толстого, сам он и его сестра были переданы на воспитание Т. А. Ергольской, дальней родственнице, имевшей на будущего писателя огромное влияние. Воспоминания детства всегда были для Льва Николаевича самыми счастливыми: семейные предания и впечатления от жизни в усадьбе стали для его произведений богатым материалом, отразившись, в частности, в автобиографической повести "Детство".

Учеба в Казанском университете

Биография Льва Толстого в юные годы отмечена таким важным событием, как обучение в университете. Когда будущему писателю исполнилось тринадцать лет, семья его переехала в Казань, в дом опекунши детей, родственницы Льва Николаевича П.И. Юшковой. В 1844 году будущий писатель был зачислен на философский факультет Казанского университета, после чего перевелся на юридический, где проучился около двух лет: учеба не вызывала у юноши живого интереса, поэтому он предался со страстью различным светским развлечениям. Подав прошение об увольнении весной 1847 году, по причине расстроенного здоровья и по "домашним обстоятельствам", Лев Николаевич уехал в Ясную Поляну с намерением изучить полный курс юридических наук и сдать экстерном экзамен, а также выучить языки, "практическую медицину", историю, сельское хозяйство, географическую статистику, заниматься живописью, музыкой и написать диссертацию.

Годы юношества

Осенью 1847 года Толстой уезжает в Москву, а затем в Петербург для того, чтобы выдержать в университете кандидатские экзамены. В этот период его образ жизни часто менялся: он то целыми днями учил различные предметы, то отдавался музыке, но хотел начать карьеру чиновника, то мечтал поступить юнкером в полк. Доходившие до аскетизма религиозные настроения чередовались с картами, кутежами, поездками к цыганам. Биография Льва Толстого в годы юношества окрашена борьбой с собой и самоанализом, отраженным в дневнике, который писатель вел в течение всей жизни. В этот же период зародился интерес к литературе, появились первые художественные наброски.

Участие в войне

В 1851 году Николай, старший брат Льва Николаевича, офицер, уговорил Толстого отправиться на Кавказ вместе с ним. Лев Николаевич прожил почти три года на берегу Терека, в казачьей станице, выезжая во Владикавказ, в Тифлис, в Кизляр, участвуя в военных действиях (в качестве добровольца, а затем был принят на службу). Патриархальная простота жизни казаков и кавказская природа поразили писателя своим контрастом с мучительной рефлексией представителей образованного общества и бытом дворянского круга, дали обширный материал для повести "Казаки", написанной в период с 1852 по 1863 годы на автобиографическом материале. В рассказах "Набег" (1853 год) и "Рубка леса" (1855 год) также отразились его кавказские впечатления. Они оставили след и в его повести "Хаджи-Мурат", написанной в период с 1896 по 1904 годы, опубликованной в 1912.

Вернувшись на родину, Лев Николаевич писал в дневнике, что очень полюбил этот дикий край, в котором соединяются "война и свобода", столь противоположные по своей сути вещи. Толстой на Кавказе начал создавать свою повесть "Детство" и анонимно отправил ее в журнал "Современник". Это произведение появилось на его страницах в 1852 году под инициалами Л. Н. и, наряду с более поздними "Отрочеством" (1852-1854 годы) и "Юностью" (1855-1857 годы), составила знаменитую автобиографическую трилогию. Творческий дебют сразу же принес настоящее признание Толстому.

Крымская кампания

В 1854 году писатель отправляется в Бухарест, в Дунайскую армию, где творчество и биография Льва Толстого получают дальнейшее развитие. Однако вскоре скучная штабная жизнь заставила его перевестись в осажденный Севастополь, в Крымскую армию, где он был командиром батареи, проявив храбрость (награжден медалями и орденом св. Анны). Льва Николаевича в этот период захватили новые литературные планы и впечатления. Он начал писать "севастопольские рассказы", имевшие большой успех. Некоторые замыслы, которые возникли еще в то время, позволяют угадывать в артиллерийском офицере Толстого-проповедника поздних лет: он мечтал о новой "религии Христа", очищенной от таинственности и веры, "религии практической".

В Петербурге и за границей

Толстой Лев Николаевич в ноябре 1855 года приехал в Петербург и сразу же стал членом кружка "Современник" (куда входили Н. А. Некрасов, А. Н. Островский, И. С. Тургенев, И. А. Гончаров и другие). Он принимал участие в создании в то время Литературного фонда, и вместе с тем оказался вовлеченным в конфликты и споры писателей, но чувствовал себя в этой среде чужим, что передал в "Исповеди" (1879-1882 годы). Выйдя в отставку, осенью 1856 года писатель уехал в Ясную Поляну, а затем, в начале следующего, 1857, отправился за границу, побывав в Италии, во Франции, в Швейцарии (впечатления от посещения этой страны описываются в рассказе "Люцерн"), а также посетил Германию. В этом же году осенью Толстой Лев Николаевич вернулся сначала в Москву, а затем и в Ясную Поляну.

Открытие народной школы

Толстой в 1859 году открыл в деревне школу для детей крестьян, а также помог устроить более двадцати подобных учебных заведений в районе Красной Поляны. Для того чтобы ознакомиться с европейским опытом в этой сфере и применить его на практике, писатель Лев Толстой снова отправился за границу, посетил Лондон (где встречался с А. И. Герценом), Германию, Швейцарию, Францию, Бельгию. Однако европейские школы несколько разочаровывают его, и он решает создать собственную педагогическую систему, основанную на свободе личности, публикует учебные пособия и труды по педагогике, применяет их на практике.

"Война и мир"

Лев Николаевич в сентябре 1862 года женился на Софье Андреевне Берс, 18-летней дочери врача, и сразу же после венчания отправился из Москвы в Ясную Поляну, где всецело отдался хозяйственным заботам и семейной жизни. Однако уже в 1863 году он вновь захвачен литературным замыслом, на этот раз создания романа о войне, в котором должна была отразиться русская история. Льва Толстого интересовал период борьбы нашей страны с Наполеоном в начале 19 века.

В 1865 году в "Русском вестнике" была напечатана первая часть произведения "Война и мир". Роман сразу же вызвал множество откликов. Последующие части спровоцировали горячие споры, в частности, развиваемая Толстым фаталистическая философия истории.

"Анна Каренина"

Произведение это создавалось в период с 1873 по 1877 годы. Живя в Ясной Поляне, продолжая обучать крестьянских детей и публиковать свои педагогические взгляды, Лев Николаевич в 70-е годы работал над произведением о жизни современного ему высшего общества, построив свой роман на контрасте двух сюжетных линий: семейной драмы Анны Карениной и домашней идиллии Константина Левина, близкого и по психологическому рисунку, и по убеждениям, и по образу жизни самому писателю.

Толстой стремился к внешней безоценочности тона своего произведения, тем самым прокладывая дорогу новому стилю 80-х годов, в частности, народным рассказам. Правда мужицкой жизни и смысл существования представителей "образованного сословия" - вот круг вопросов, интересовавший писателя. "Мысль семейная" (по словам Толстого, главная в романе) переведена в его творении в социальное русло, а саморазоблачения Левина, многочисленные и беспощадные, его мысли о самоубийстве - иллюстрация пережитого в 1880 годы духовного кризиса автора, назревшего еще во время работы над этим романом.

1880 годы

В 1880- годы творчество Льва Толстого пережило трансформацию. Переворот в сознании писателя отразился и в его произведениях, прежде всего в переживаниях персонажей, в том духовном прозрении, которое меняет их жизнь. Подобные герои занимают центральное место в таких творениях, как "Смерть Ивана Ильича" (годы создания - 1884-1886), "Крейцерова соната" (повесть, написанная в 1887-1889 годах), "Отец Сергий" (1890-1898), драма "Живой труп" (оставшаяся незавершенной, начатая в 1900 году), а также рассказ "После бала" (1903 год).

Публицистика Толстого

Публицистика Толстого отражает его душевную драму: изображая картины праздности интеллигентных слоев и социального неравенства, Лев Николаевич ставил перед обществом и перед собой вопросы веры и жизни, подвергал критике учреждения государства, доходя до отрицания искусства, науки, брака, суда, достижений цивилизации.

Новое мировоззрение представлено в "Исповеди" (1884 год), в статьях "Так что же нам делать?", "О голоде", "Что такое искусство?", "Не могу молчать" и других. Этические идеи христианства понимаются в этих трудах как фундамент братства людей.

В рамках нового мироощущения и гуманистического представления об учении Христа Лев Николаевич выступал, в частности, против догмата церкви и критиковал ее сближение с государством, что привело к тому, что его официально отлучили от церкви в 1901 году. Это вызвало огромный резонанс.

Роман "Воскресенье"

Свой последний роман Толстой писал в период с 1889 по 1899 годы. В нем воплощен весь спектр волновавших в годы духовного перелома писателя проблем. Дмитрий Нехлюдов, главный герой, - это внутренне близкий Толстому человек, который проходит в произведении путь нравственного очищения, в итоге приводящий его к осмыслению необходимости деятельного добра. Роман строится на системе оценочных противопоставлений, которые открывают неразумность устройства общества (лживость социального мира и красота природы, фальшь образованного населения и правда мужицкого мира).

Последние годы жизни

Жизнь Льва Николаевича Толстого в последние годы была непростой. Духовный перелом обернулся разрывом со своей средой и семейным разладом. Отказ от обладания частной собственностью, например, вызывал недовольство членов семьи писателя, прежде всего его супруги. Личная драма, пережитая Львом Николаевичем, отразилась в дневниковых записях.

Осенью 1910 года, ночью, втайне от всех, 82-летний Лев Толстой, даты жизни которого были представлены в данной статье, сопровождаемый лишь своим лечащим врачом Д. П. Маковицким, покинул имение. Путь оказался непосильным для него: в дороге писатель заболел и вынужден был высадиться на ж/д станции Астапово. В доме, принадлежавшем ее начальнику, Лев Николаевич провел последнюю неделю жизни. За сообщениями о его здоровье в то время следила вся страна. Похоронен Толстой в Ясной Поляне, его смерть вызвала огромный общественный резонанс.

Многие современники прибыли, чтобы проститься с этим великим русским писателем.

Толстой, Лев Николаевич (граф; 1828—1910) — знаменитейший в истории всеобщей литературы писатель. З наменитый писатель, достигший еще небывалой в истории литературы XIX в. славы. В его лице могущественно соединились великий художник с великим моралистом.

Личная жизнь Льва Толстого его стойкость, неутомимость, отзывчивость, одушевление в отстаивании своих идеалов, его попытка отказаться от благ мира сего, жить новою, хорошею жизнью, имеющею в основе своей только высокие, идеальные цели и познание истины — все это доводит обаяние имени Толстого до легендарных размеров.

Богатый и знатный род, к которому он принадлежит, уже во времена Петра Великого занимал выдающееся положение. Не лишено своеобразного интереса, что прапрадеду Петру Андреевичу провозвестника столь гуманных идеалов выпала печальная роль в истории царевича Алексея. Правнук Петра Андреевича, Илья Андреевич , описан в «Войне и мире» в лице добродушнейшего, непрактичного старого графа Ростова. Сын Ильи Андреевича, Николай Ильич , был отцом Льва Николаевича. Он изображен довольно близко к действительности в «Детстве» и «Отрочестве» в лице отца Николиньки и отчасти в «Войне и мире» в лице Николая Ростова. В чине подполковника Павлоградского гусарского полка он принимал участие в войне 1812 г. и после заключения мира вышел в отставку. Весело проведя молодость, Николай Ильич проиграл огромные деньги и совершенно расстроил свои дела. Страсть к игре перешла и ко Льву Толстому который, уже будучи известным писателем, азартно играл.

Чтобы привести свои расстроенные дела в порядок, Николай Ильич, как и Николай Ростов, женился на некрасивой и уже не очень молодой княжне Волконской. Брак, тем не менее, был счастливый. У них было четыре сына: Николай, Сергей, Дмитрий и Лев и дочь Мария. Кроме Льва, выдающимся человеком был Николай, смерть которого (за границею, в 1860 г.) Толстой так удивительно описал в одном из своих писем к Фету.

Дед Толстого по матери, екатерининский генерал, выведен на сцену в «Войне и мире» в лице сурового ригориста — старого князя Болконского. Лучшие черты своего нравственного закала, Лев Николаевич несомненно заимствовал от Волконских.

Мать писателя, с большою точностью изображенная в «Войне и мире» в лице княжны Марьи, владела замечательным даром рассказа, для чего при своей перешедшей к сыну застенчивости должна была запираться с собиравшимися около нее в большом числе слушателями в темной комнате.

Кроме Волконских, Толстой состоит в близком родстве с целым рядом других аристократических родов — князьями Горчаковыми, Трубецкими и другими.

Лев Николаевич родился 28 августа 1828 г. в Крапивенском уезде Тульской губ. (в 15 верстах от Тулы), в получившем теперь всемирную известность наследственном великолепном имении матери — Ясной Поляне.

Толстому не было и двух лет, когда умерла его мать. Воспитанием осиротевших детей занялась дальняя родственница, Т. А. Ергольская. В 1837 г. семья переехала в Москву, потому что старшему сыну надо было готовиться к поступлению в университет; но вскоре внезапно умер отец, оставив дела в довольно расстроенном состоянии, и трое младших детей снова поселились в Ясной Поляне под наблюдением Т.А. Ергольской и тетки по отцу, графини А. М. Остен-Сакен. Здесь Лев Николаевич оставался до 1840 г., когда умерла гр. Остен-Сакен и дети переселились в Казань, к новой опекунше — сестре отца П. И. Юшковой.

Этим заканчивается первый период жизни Толстого, с большою точностью в передаче мыслей и впечатлений и лишь с легким изменением внешних подробностей описанный им в «Детстве». Дом Юшковых, несколько провинциального пошиба, но типично светский, принадлежал к числу самых веселых в Казани; все члены семьи высоко ценили комильфотность и внешний блеск. «Добрая тетушка моя, — рассказывает Лев Толстой — чистейшее существо, всегда говорила, что она ничего не желала бы так для меня, как того, чтобы я имел связь с замужнею женщиною ." Два главнейших начала натуры Толстого — огромное самолюбие и желание достигнуть чего-то настоящего, познать истину — вступили теперь в борьбу.

Вместе с тем в нем шла напряженная внутренняя борьба и выработка строгого нравственного идеала. Вся дальнейшая жизнь Льва Толстого представляет собою мучительную борьбу с противоречиями жизни. Если Белинского по праву можно назвать великим сердцем , то к Толстому подходит эпитет великая совесть .

Получая Высшее образование он учился на Восточном и Юридическим факультетах. Он только числился в университете, весьма мало занимаясь и получая двойки и единицы на экзаменах. Неуспешность университетских занятий Толстой — едва ли простая случайность. Будучи одним из истинно великих мудрецов в смысле уменья вдуматься в цель и назначение человеческой жизни, Толстой в то же время лишен способности мыслить научно, т. е. подчинять свою мысль результатам исследования. Бросив университет еще до наступления переходных экзаменов на 3-й курс юрид. факультета, Толстой с весны 1847 г. поселяется в Ясной Поляне .

Толстой очень увлекался Руссо. Ни с кем у него нет стольких точек соприкосновения, как с великим ненавистником цивилизации и проповедником возвращения к первобытной простоте. Мужики, однако, не всецело захватили Толстого, он скоро уехал в Петербург и весною 1848 г. начал держать экзамен на кандидата правоведения. Два экзамена, из уголовного права и уголовного судопроизводства, он сдал благополучно, затем это ему надоело учиться, и он опять взял и просто уехал в деревню. Позднее он наезжал в Москву, где часто поддавался унаследованной страсти к игре, немало расстраивая этим свои денежные дела.

В этот период жизни Лев Толстой. особенно страстно интересовался музыкою (он недурно играл на рояле и очень любил классических композиторов).Много времени уходило также на кутежи, игру и охоту.

Вскоре он решил поступить на военную службу, но явились препятствия в виде отсутствия нужных бумаг, которые трудно было добыть, и Толстой прожил около 5 месяцев в полном уединении в Пятигорске, в простой избе. Осенью 1851 г. Толстой, сдав в Тифлисе экзамен, поступил юнкером в 4-ую батарею 20-й артиллерийской бригады, стоявшей в казацкой станице Старогладове, на берегу Терека, под Кизляром. В глухой станице Толстой обрел лучшую часть самого себя: он стал писать и в 1852 г. отослал в редакцию «Современника» первую часть автобиографической трилогии: «Детство».

На Кавказе скоро произведенный в офицеры Толстой оставался два года, участвуя во многих стычках и подвергаясь всем опасностями боевой кавказской жизни. Он имел права и притязания на Георгиевский крест, но не получил его, чем, видимо, был огорчен. Когда в конце 1853 г. вспыхнула Крымская война, Толстой перевелся в Дунайскую армию, участвовал в сражении при Ольтенице и в осаде Силистрии, а с ноября 1854 г. по конец августа 1855 г. был в Севастополе. Все ужасы, лишения и страдания, выпавшие на долю геройских его защитников, перенес и Толстой. Он долго жил на страшном 4-м бастионе, командовал батареей в сражении при Черной, был при адской бомбардировке во время штурма Малахова Кургана.

На попойки и карты, кутежи с приятелями-цыганами у Толстого уходили целые дни и даже ночи. Его за это критиковали бывшие товарищи из писательского круга. В результате «люди ему опротивели и сам он себе опротивел» — и в начале 1857 г. Толстой без всякого сожаления оставил Петербург и отправился за границу. Неожиданное впечатление произвела на него Западная Европа — Германия, Франция, Англия, Швейцария, Италия, — где Толстой провел всего около 1½ лет. А вернувшись домой, деятельно занялся устройством школ в своей Ясной Поляне.

Толстой решительно восстал против всякой регламентации и дисциплины в школе; единственная метода преподавания и воспитания, которую он признавал, была та, что никакой методы не надо. Все в преподавании должно быть индивидуально — и учитель, и ученик, и их взаимные отношения. В Яснополянской школе дети сидели, кто где хотел, кто сколько хотел и кто как хотел. Никакой определенной программы преподавания не было. Единственная задача учителя заключалась в том, чтобы заинтересовать класс. Несмотря на этот крайний педагогический анархизм, занятия шли прекрасно. Их вел сам Толстой при помощи нескольких постоянных учителей и нескольких случайных, из ближайших знакомых и приезжих.

Он начал испытывать в то время сильное чувство к Софье Андреевне Берс , дочери московского доктора из остзейских немцев. Ему пошел уже четвертый десяток, Софье Андреевне было всего 17 лет. Три года вынесши в сердце своем страсть к Софье Андреевне, Толстой осенью 1862 г. женился на ней, и на долю его выпала самая большая полнота семейного счастия, какая только бывает на земле. В лице своей жены он нашел не только вернейшего и преданнейшего друга, но и незаменимую помощницу во всех делах, практических и литературных.

Толстой упивается счастьем семейной жизни. В течение первых 10—12 лет после женитьбы он создает «Войну и мир» и «Анну Каренину».

Ужас заключался в том, что, будучи в цвете сил и здоровья, Лев Толстой утратил всякую охоту наслаждаться достигнутым благополучием; ему стало «нечем жить», потому что он не мог себе уяснить цель и смысл жизни . В сфере материальных интересов он стал говорить себе: «Ну, хорошо, у тебя будет 6000 десятин в Самарской губ. — 300 голов лошадей, а потом?»; в сфере литературной: «Ну, хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всех писателей в мире, — ну и что ж!». Начиная думать о воспитании детей, он спрашивал себя: «зачем?»; рассуждая «о том, как народ может достигнуть благосостояния», он «вдруг говорил себе: а мне что за дело?» В общем, он «почувствовал, что то, на чем он стоял, подломилось, что того, чем он жил, уже нет ».

Естественным результатом была мысль о самоубийстве . «Я, счастливый человек, прятал от себя шнурок, чтобы не повеситься на перекладине между шкапами в своей комнате, где я каждый день бывал один, раздеваясь, и перестал ходить с ружьем на охоту, чтобы не соблазниться слишком легким способом избавления себя от жизни. Я сам не знал, чего я хочу: я боялся жизни, стремился прочь от нее и, между тем, чего-то еще надеялся от нее ». Чтобы найти ответ на измучившие его вопросы и сомнения, Толстой прежде всего лихорадочно бросился в область богословия. Он стал вести беседы со священниками и монахами, ходил к старцам в Оптину Пустынь, читал богословские трактаты, изучил древнегреческий и древнееврейский языки, чтобы в подлиннике познать первоисточники христианского учения.

Вместе с тем он присматривался к раскольникам-староверам, сблизился с вдумчивым крестьянином-сектантом Сютаевым, беседовал с молоканами, штундистами. С тою же лихорадочностью искал он смысла жизни в изучении философии и в знакомстве с результатами точных наук . Он делал ряд попыток все большего и большего опрощения, стремясь жить жизнью, близкой к природе и земледельческому быту. Постепенно отказывается он от прихотей и удобств богатой жизни, много занимается физическим трудом, одевается в простейшую одежду, становится вегетарианцем, отдает семье все свое крупное состояние , отказывается от прав литературной собственности.

По мнению людей, негодующих на Толстого за то, что он из художника превратился в проповедника, эти написанные с определенною целью художественные поучения грубо-тенденциозны. Но все понимали, что в словах Толстого, высокая и страшная правда .

Толстой прямо приходит к тому выводу, что «чем больше мы отдаемся художественной красоте, тем больше мы отдаляемся от добра ". Толстой проводит свое новое религиозное миросозерцание, явившееся плодом долголетней мучительной работы его глубокого аналитического ума. Основы его миросозерцания в учении о непротивлении насилием злу, в спасении мира добром и любовью, в спасении человека — личным свободным самоусовершенствованием, в отрицании всех принудительных форм общественности, действующих внешней силой (государство, церковная иерархия, военная организация и война и проч.). Толстой привлек огромное число последователей в России

Последним по времени фактом биографии Толстого является определение Св. Синода от 20—22 февраля 1901 г. «Известный всему миру писатель, — читаем мы в этом определении, — русский по рождению, православный по крещению и воспитанию своему, граф Толстой, в прельщении гордого ума своего, дерзко восстал на Господа и на Христа Его и на святое Его достояние, явно перед всеми отрекшись от вскормившей и воспитавшей его Матери, церкви православной, и посвятил свою литературную деятельность и данный ему от Бога талант на распространение в народе учений, противных Христу и церкви, и на истребление в умах и сердцах людей веры отеческой, веры православной, которая утвердила вселенную, которою жили и спасались наши предки и которою доселе держалась и крепка была Русь святая. В своих сочинениях и письмах, во множестве рассеваемых им и его учениками по всему свету, в особенности же в пределах дорогого отечества нашего, он проповедует, с ревностью фанатика, ниспровержение всех догматов православной церкви и самой сущности веры христианской: отвергает личного живого Бога, в Святой Троице славимого, Создателя и Промыслителя вселенной; отрицает Господа Иисуса Христа — Богочеловека, Искупителя и Спасителя мира, пострадавшего нас ради человеков и нашего ради спасения и воскресшего из мертвых; отрицает бессемянное зачатие по человечеству Христа Господа и девство до рождества и по рождестве Пречистой Богородицы Приснодевы Марии, не признает загробной жизни и мздовоздаяния, отвергает все таинства церкви и благодатное в них действие Святого Духа и, ругаясь над самыми священными предметами веры православного народа, не содрогнулся подвергнуть глумлению величайшее из таинств, святую Евхаристию». В силу всего этого «церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается я не восстановит своего общения с нею ».

Некоторые сочинения Толстого написанные до 1905 года, цензура запретила печатать в России.

28 августа 1908 во всем цивилизованном мире отпраздновано 80-летие его рождения не смотря на позицию Русской Церкви.

Проблема религиозная всегда стояла для графа Толстого на первом плане. Переживая в конце семидесятых годов мучительный душевный кризис, граф Толстой обратился к тщательному исследованию исторических основ христианства. Для этой цели он даже изучил под руководством московского раввина Минора еврейский язык.

Перечитав множество комментариев к Библии, Толстой осудил безусловно все ортодоксально-националистические утверждения и вступил на путь широкого универсализма. По убеждению графа Толстого, в душе русского народа нет ненависти, ни религиозной, ни племенной, к инородцам. Эта ненависть прививалась искусственно веками недальновидной и своекорыстной политикой.

Юдофобство, в глазах Толстого, не вера, не политическое убеждение, a болезненная страсть. Отравляясь собственным ядом, иные маниаки юдофобства доходят до дикого чудачества и изуверского мракобесия.

He экономические невзгоды, не полки вражеских армий губят народности и страны, a распад внутренней силы, перерождение нравственной сердцевины и тлетворная зараза национальной нетерпимости — вот что сметает с лица земли племена и государства. Рим, Египет и Вавилон пали и рассыпались за ненависть к народам, населявшим страну их, ибо ненависть, как лед, не может быть надолго связующим цементом. Горе той стране, где покоренные и обездоленные народы, обливаемые злобою и замораживаемые лютой жестокостью, служат опорными столбами хрупкой государственности.

Только преднамеренная клевета может утверждать, что между евреями и христианами существует стихийная, расовая вражда, невытравимая племенная рознь. Если иные думают, что, тесня евреев, они исполняют неотразимое веление рока, почему-то обрекшего целые народы на страдания, то их слепой привычке нужно противопоставить несомненную истину, еще в древности высказанную одним еврейским учителем: Бог как будто не печется ο пропитании бедных, чтобы мы имели повод добрым делом избавиться от мук грядущего; Бог допускает бесправие отдельных народностей, чтобы мы имели повод живым подвигом деятельного миролюбия исправить все прежние грехи по отношению к иноплеменникам.

Из древнееврейских легенд, граф Толстой особенно ценил сказание «О плаче патриархов » за оптимистическую веру в близость той поры, «когда народы, распри позабыв, в великую семью соединятся»; повествование ο рождении Авраама за его бессмертную, пленительную мечту ο природе, радующейся появлению на свет нового духовного вождя.

Тесное и неразрывное родство религии Израиля и нравственного благовестия Иисуса предопределяют, по убеждению Толстого, для истинных христиан обязанность тщательно остерегаться по отношению к евреям всех соблазнов нетерпимости. «Евреев гонят только за веру — крещение влечет за собою, большею частью, почти полное уравнение в правах ».

Нет, в глазах Толстого, более кощунственного сочетания понятий, чем религиозное гонение. Религия безусловно исключает ненависть и гонение, потому что первое естественное движение души человека, в котором проснулось религиозное чувство, — это сознание власти над собою высокой силы, призвавшей его к жизни и желающей блага всему живому. Как не может религиозная душа питать мстительное чувство к упорствующим в предрассудках, так не может быть ей свойственно и высокомерное отчуждение от тех, кто ищет божественную истину ненасытно, но ищет другими путями. Люди, подымающие меч религиозных гонений, мертвы и еще не родились к вере.

Создавая еврейский вопрос, они делают страшную ошибку. В национальных спорах, в особенности по отношению к зависимому народу, следует, прежде всего, устранить всякие репрессии и всевозможные ограничения в правах. Зло можно побеждать только добром . Если некоторые евреи платят активным антисемитам той же монетой, если века обид и утеснения накопляют y гонимых злопамятные чувства, то русские люди, прозревшие эту давнюю ошибку, могут исправить ее только терпеливым и нелицемерным великодушием.

Некоторые житейские слабости, часто приписываемые торговому еврейству, являются, по истолкованию Толстого, прямым результатом гонений. «Чтобы избавиться от них, нужно бороться с гонениями, a не с ними ». Лучшим аргументом в пользу евреев являются, по словам Толстого, те невероятные эксцессы, которые позволяют себе иные воинствующие юдофобы и с церковного амвона , и с парламентской трибуны.

«Если бы все обвинения против евреев, обвинения, которым я лично не верю, были бы справедливы, то и тогда осталось бы несомненным, что людям, живущим христианской жизнью, евреи не могли бы сделать никакого вреда » - граф Толстой.

С точки зрения русского писателя и мыслителя Л. Н. Толстого (1828) - драматизм человеческого бытия состоит в противоречии между неотвратимостью смерти и присущей человеку жаждой бессмертия. Воплощением этого противоречия является вопрос о смысле жизни -вопрос, который можно выразить так: "Есть ли в моей жизни такой смысл, который не уничтожался бы неизбежно предстоящей мне смертью?"*. Толстой считает, что жизнь человека наполняется смыслом в той мере, в какой он подчиняет ее исполнению воли Бога, а воля Бога дана нам как закон любви, противостоящий закону насилия. Закон любви полней и точней всего развернут в заповедях Христа. Чтобы спасти себя, свою душу, чтобы придать жизни смысл человек должен перестать делать зло, совершать насилие, перестать раз и навсегда и прежде всего тогда, когда он сам становится объектом зла и насилия. Не отвечать злом на зло, не противиться злу насилием -такова основа жизнеучения Льва Николаевича Толстого.

Второе рождение Толстого

Сознательная жизнь Толстого - если считать, что она началась с 18 лет -подразделяется на две равные половины по 32 года, из которых вторая отличается от первой как день от ночи. Речь идет об изменении, которое является одновременно духовным просветлением - о радикальной смене нравственных основ жизни. В сочинении "В чем моя вера?" Толстой пишет: "То, что прежде казалось мне хорошо, показалось дурно, и то, что прежде казалось дурно, показалось хорошо. Со мной случилось то, что случается с человеком, который вышел за делом и вдруг дорогой решил, что дело это ему совсем не нужно, - и повернул домой. И все, что было справа, - стало слева, и все, что было слева, - стало справа". Первая половина жизни Льва Толстого, по всем общепринятым критериям, сложилась очень удачно, счастливо. Граф по рождению, он получил хорошее воспитание и богатое наследство. В жизнь он вступил как типичный представитель высшей знати. У него была буйная разгульная молодость. В 1851 годах служил на Кавказе, в 1854 годах участвовал в обороне Севастополя. Однако его основным занятием стала писательская деятельность. Хотя повести и рассказы приносили славу Толстому, а большие гонорары укрепляли состояние, тем не менее его писательская вера стала подрываться. Он увидел, что писатели играют не свою собственную роль: они учат, не зная, чему учить, и непрерывно спорят между собой о том, чья правда выше, в труде своем они движимы корыстными мотивами в большей мере, чем обычные люди, не претендующие на роль наставников общества. Не отказавшись от писательства, он оставил писательскую среду и после полугодового заграничного путешествия (1857) занялся педагогической деятельностью среди крестьян (1858). В течение года (1861) служил мировым посредником в спорах между крестьянами и помещиками. Ничто не приносило Толстому полного удовлетворения. Разочарования, которые сопровождали каждую его деятельность, стали источником нарастающего внутреннего смятения, от которого ничто не могло спасти. Нараставший духовный кризис привел к резкому и необратимому перевороту в мировоззренческих взглядах Толстого. Этот переворот явился началом второй половины жизни. Вторая половина сознательной жизни Л. Н. Толстого явилась отрицанием первой. Он пришел к выводу, что он, как и большинство людей, жил жизнью, лишенной смысла - жил для себя. Все, что он ценил -удовольствия, слава, богатство, - подвержено тлену и забвению. "Я, - пишет Толстой, - как будто жил-жил, шел-шел и пришел к пропасти и ясно увидал, что впереди ничего нет, кроме погибели". Ложными являются не те или иные шаги в жизни, а само ее направление, та вера, точнее безверие, которое лежит в ее основании. А что же не ложь, что не суета? Ответ на этот вопрос Толстой нашел в учении Христа. Оно учит, что человек должен служить тому, кто послал его в этот мир - Богу и в своих простых заповедях показывает, как это делать.

Толстой пробудился к новой жизни. Сердцем, умом и волей он принял программу Христа и посвятил свои силы целиком тому, чтобы следовать ей, обосновывать и проповедовать ее.

Вопрос о том, чем была обусловлена столь резкая перемена жизнеустоев Л. Н. Толстого не имеет удовлетворительного объяснения однако некоторые предположения можно сделать на основе его произведений.

Духовное обновление личности является одной из центральных тем последнего романа Толстого "Воскресение" (1899), написанного им в период, когда он вполне стал христианином и непротивленцем. Главный герой князь Нехлюдов оказывается присяжным по делу девушки, обвиняемой в убийстве, в которой он узнает Катюшу Маслову - соблазненную им некогда и брошенную горничную своих тетушек. Этот факт перевернул жизнь Нехлюдова. Он увидел свою личную вину в падении Катюши Масловой и вину своего класса в падении миллионов таких Катюш. "Бог, живший в нем, проснулся в его сознании", и Нехлюдов обрел ту точку обзора, которая позволила по-новому взглянуть на жизнь свою и окружающих и выявить ее полную внутреннюю фальшь. Потрясённый Нехлюдов порвал со своей средой и поехал вслед за Масловой на каторгу. Скачкообразное превращение Нехлюдова из барина, легкомысленного прожигателя жизни в искреннего христианина началось в форме глубокого раскаяния, пробудившейся совести и сопровождалось напряженной умственной работой. Кроме того, в личности Нехлюдова Толстой выделяет по крайней мере две предпосылки, благоприятствовавшие такому преображению, - острый, пытливый ум, чутко фиксировавший ложь и лицемерие в человеческих отношениях, а также ярко выраженная склонность к переменам. Второе особенно важно: "Каждый человек носит в себе зачатки всех людских свойств и иногда проявляет одни, иногда другие и бывает часто совсем не похож на себя, оставаясь все между тем одним и самим собою. У некоторых людей эти перемены бывают особенно резки. И к таким людям принадлежал Нехлюдов".

Если перенести толстовский анализ духовной революции Нехлюдова на самого Толстого, то видно много схожего. Толстому также в высшей степени была свойственна склонность к резким переменам, он пробовал себя на разных поприщах. На опыте собственной жизни он испытал все основные мотивы, связанные с мирскими представлениями о счастье, и пришел к выводу, что они не приносят успокоения души. Именно эта полнота опыта, не оставлявшая иллюзий, будто что-то новое может придать жизни смысл, стала важной предпосылкой духовного переворота.

Чтобы жизненный выбор получил достойный статус, в глазах Толстого он должен был оправдаться перед разумом. При таком постоянном бодрствовании разума мало оставалось лазеек для обмана и самообмана, прикрывавших изначальную безнравственность, бесчеловечность так называемых цивилизованных форм жизни. В их разоблачении Толстой был беспощаден.

Есть аналогия с нехлюдовской моделью и в том, как протекал духовный кризис Толстого. Он начался с непроизвольных внутренних реакций, свидетельствовавших о неполадках в строе жизни, "со мною, - пишет Толстой, - стало случаться что-то очень странное: на меня стали находить минуты сначала недоумения, остановки жизни, как будто я не знал, как мне жить, что мне делать, и я терялся и впадал в уныние. Но это проходило, и я продолжал жить по-прежнему. Потом эти минуты недоумения стали повторяться чаще и чаще и все в той же самой форме. Эти остановки жизни выражались всегда одинаковыми вопросами: Зачем? Ну, а потом?".

Также внешним толчком к духовному преображению Толстого мог послужить 50-летний рубеж жизни. 50-летие - особый возраст в жизни каждого человека, напоминание, что жизнь имеет конец. И Толстому оно напоминало о том же самом. Проблема смерти волновала Толстого и раньше. Толстого смерть, в особенности смерть в форме законных убийств, всегда ставила в тупик. В 1866 году он безуспешно защищал в суде солдата, ударившего командира и обреченного на смертный приговор. Особенно сильно подействовали на Толстого смертная казнь гильотиной, которую он наблюдал в Париже в 1857 году, а позже - смерть любимого старшего брата Николая в 37-летнем возрасте в 1860 году. Толстой давно стал задумываться над общим смыслом жизни, соотношении жизни и смерти. Однако раньше это была боковая тема, теперь она стала основной, теперь уже смерть воспринималась как скорый и неизбежный конец. Встав перед необходимостью выяснить личное отношение к смерти, Толстой обнаружил, что его жизнь, его ценности не выдерживают проверки смертью. "Я не мог придать никакого разумного смысла ни одному поступку, ни всей моей жизни. Меня только удивляло то, как мог я не понимать этого в самом начале. Все это так давно всем известно. Не нынче завтра придут болезни, смерть (и приходили уже) на любимых людей, на меня, и ничего не останется, кроме смрада и червей. Дела мои, какие бы они ни были, все забудутся - раньше, позднее, да и меня не будет. Так из чего же хлопотать?". Эти слова Толстого из "Исповеди"раскрывают и природу, и непосредственный источник его духовного недуга, который можно было бы обозначить как панику перед смертью. Он ясно понял, что только такая жизнь может считаться осмысленной, которая способна утверждать себя перед лицом неизбежной смерти, выдержать проверку вопросом: "Из чего же хлопотать, ради чего вообще жить, если все будет поглощено смертью?". Толстой поставил перед собой цель - найти то, что не подвластно смерти.

Что скрыто за вопросом о смысле жизни?

По мнению Толстого человек находится в разногласии, разладе с самим собой. В нем как бы живут два человека - внутренний и внешний, из которых первый недоволен тем, что делает второй, а второй не делает того, чего хочет первый. Эта противоречивость, саморазорванность обнаруживается в разных людях с разной степенью остроты, но она присуща им всем. Противоречивый в себе, раздираемый взаимно отрицающими стремлениями, человек обречен на то, чтобы страдать, быть недовольным собой. Человек постоянно стремится преодолеть себя, стать другим.

Однако мало сказать, что человеку свойственно страдать и быть недовольным. Человек сверх того еще знает, что он страдает, и недоволен собой, он не приемлет своего страдательного положения. Его недовольство и страдания удваиваются: к самим страданиям и недовольству добавляется сознание того, что это плохо. Человек не просто стремится стать другим, устранить все, что порождает страдания и чувство недовольства; он стремится стать свободным от страданий. Человек не просто живет, он хочет еще, чтобы его жизнь имела смысл.

Осуществление своих желаний люди связывают с цивилизацией, изменением внешних форм жизни, природной и социальной среды. Предполагается, что человек может освободиться от страдательного положения с помощью науки, искусств, роста экономики, развития техники, создания уютного быта и т. д. Такой ход мыслей, по преимуществу свойственный привилегированным и образованным слоям общества, заимствовал Л. Н. Толстой и руководствовался им в течение первой половины своей сознательной жизни. Однако как раз личный опыт и наблюдения над людьми своего круга убедили его в том, что этот путь является ложным. Чем выше поднимается человек в своих мирских занятиях и увлечениях, чем несметней богатства, глубже познания, тем сильнее душевное беспокойство, недовольство и страдания, от которых он в этих своих занятиях хотел освободиться. Можно подумать, что если активность и прогресс умножают страдания, то бездеятельность будет способствовать их уменьшению. Такое предположение неверно. Причиной страданий является не сам по себе прогресс, а ожидания, которые с ним связываются, та совершенно неоправданная надежда, будто увеличением скорости поездов, повышением урожайности полей можно добиться чего-то еще сверх того, что человек будет быстрее передвигаться и лучше питаться. С этой точки зрения нет большой разницы, делается ли акцент на активность и прогресс или бездеятельность. Ошибочной является сама установка придать человеческой жизни смысл путем изменения ее внешних форм. Эта установка исходит из убеждения, что внутренний человек зависит от внешнего, что состояние души и сознания человека является следствием его положения в мире и среди людей. Но если бы это было так, то между ними с самого начала не возникло бы конфликта.

Словом, материальный и культурный прогресс означают то, что они означают: материальный и культурный прогресс. Они не затрагивают страданий души. Безусловное доказательство этого Толстой усматривает в том, что прогресс обессмысливается, если рассматривать его в перспективе смерти человека. К чему деньги, власть и т. п., к чему вообще стараться, чего-то добиваться, если все неизбежно оканчивается смертью и забвением. "Можно жить только, покуда пьян жизнью; а как протрезвишься, то нельзя не видеть, что все это - только обман, и глупый обман!". Трагизм человеческого бытия, по мнению Толстого, хорошо передает восточная (древнеиндийская) басня про путника, застигнутого в степи разъяренным зверем. "Спасаясь от зверя, путник вскакивает в безводный колодезь, но на дне колодца видит дракона, разинувшего пасть, чтобы пожрать его. И несчастный, не смея вылезть, чтобы не погибнуть от разъяренного зверя, не смея и спрыгнуть на дно колодца, чтобы не быть пожранным драконом, ухватывается за ветки растущего в расщелинах колодца дикого куста и держится на нем. Руки его ослабевают, и он чувствует, что скоро должен будет отдаться погибели, с обеих сторон ждущей его, но он все держится, и пока он держится, он оглядывается и видит, что две мыши, одна черная, другая белая, равномерно обходя стволину куста, на котором он висит, подтачивают ее. Вот-вот сам собой обломится и оборвется куст, и он упадет в пасть дракону. Путник видит это и знает, что он неминуемо погибнет; но пока он висит, он ищет вокруг себя и находит на листьях куста капли меда, достает их языком и лижет их". Белая и черная мышь, день и ночь, неминуемо ведут человека к смерти - и не вообще человека, а каждого из нас, и не где-то и когда-то, а здесь и теперь, "и это не басня, а это истинная, неоспоримая и всякому понятная правда". И ничто от этого не спасет - ни огромные богатства, ни изысканный вкус, ни обширные знания.

Вывод о бессмысленности жизни, к которому как будто бы подводит опыт и который подтверждается философской мудростью, является с точки зрения Толстого явно противоречивым логически, чтобы можно было с ним согласиться. Как может разум обосновать бессмысленность жизни, если он сам является порождением жизни? У него нет оснований для такого обоснования. Поэтому в самом утверждении, о бессмысленности жизни содержится его собственное опровержение: человек, который пришел к такому выводу, должен был бы прежде всего свести свои собственные счеты с жизнью, и тогда он не мог бы рассуждать о ее бессмысленности, если же он рассуждает о бессмысленности жизни и тем самым продолжает жить жизнью, которая хуже смерти, значит, в действительности она не такая бессмысленная и плохая, как об этом говорится. Далее, вывод о бессмысленности жизни означает, что человек способен ставить цели, которые не может осуществить, и формулировать вопросы, на которые не может ответить. Но разве эти цели и вопросы ставятся не тем же самым человеком? И если у него нет сил реализовать их, то откуда у него взялись силы поставить их? Не менее убедительно возражение Толстого: если жизнь бессмысленна, то как же жили и живут миллионы и миллионы людей, все человечество? И раз они живут, радуются жизни и продолжают жить, значит, они находят в ней какой-то важный смысл? Какой?

Не удовлетворенный отрицательным решением вопроса о смысле жизни, Л. Н. Толстой обратился к духовному опыту простых людей, живущих собственным трудом, опыту народа.

Простые люди хорошо знакомы с вопросом о смысле жизни, в котором для них нет никакой трудности, никакой загадки. Они знают, что надо жить по закону божьему и жить так, чтобы не погубить свою душу. Они знают о своем материальном ничтожестве, но оно их не пугает, ибо остается душа, связанная с Богом. Малообразованность этих людей, отсутствие у них философских и научных познаний не препятствует пониманию истины жизни, скорее наоборот, помогает. Странным образом оказалось, что невежественные, полные предрассудков крестьяне сознают всю глубину вопроса о смысле жизни, они понимают, что их спрашивают о вечном, неумирающем значении их жизни и о том, не боятся ли они предстоящей смерти. Вслушиваясь в слова простых людей, вглядываясь в их жизнь, Толстой пришел к заключению, что их устами глаголет истина. Они поняли вопрос о смысле жизни глубже, точнее, чем все величайшие мыслители и философы.

Вопрос о смысле жизни есть вопрос о соотношении конечного и бесконечного в ней, то есть о том, имеет ли конечная жизнь вечное, неуничтожимое значение и если да, то в чем оно состоит? Есть ли в ней что-либо бессмертное? Если бы конечная жизнь человека заключала свой смысл в себе, то не было бы самого этого вопроса. "Для решения этого вопроса одинаково недостаточно приравнивать конечное к конечному и бесконечное к бесконечному", надо выявить отношение одного к другому. Следовательно, вопрос о смысле жизни шире охвата логического знания, он требует выхода за рамки той области, которая подвластна разуму. "Нельзя было искать в разумном знании ответа на мой вопрос", - пишет Толстой. Приходилось признать, что "у всего живущего человечества есть еще какое-то другое знание, неразумное - вера, дающая возможность жить".

Наблюдения над жизненным опытом простых людей, которым свойственно осмысленное отношение к собственной жизни при ясном понимании ее ничтожности, и правильно понятая логика самого вопроса о смысле жизни подводят Толстого к одному и тому же выводу о том, что вопрос о смысле жизни есть вопрос веры, а не знания. В философии Толстого понятие веры имеет особое содержание, не совпадающее с традиционным. Это не осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом. "Вера есть сознание человеком такого своего положения в мире, которое обязывает его к известным поступкам". "Вера есть знание смысла человеческой жизни, вследствие которого человек не уничтожает себя, а живет. Вера есть сила жизни". Из этих определений становится понятным, что для Толстого жизнь, имеющая смысл, и жизнь, основанная на вере, есть одно и то же.v Понятие веры в толстовском понимании совершенно не связано с непостижимыми тайнами, неправдоподобно чудесными, превращениями и иными предрассудками. Более того, оно вовсе не означает, будто человеческое познание имеет какой-либо иной инструментарий, помимо разума, основанного на опыте и подчиненного строгим законам логики. Характеризуя особенность знания веры, Толстой пишет: "Я не буду искать объяснения всего. Я знаю, что объяснение всего должно скрываться, как начало всего, в бесконечности. Но я хочу понять так, чтобы быть приведенным к неизбежно-необъяснимому, я хочу, чтобы все то, что необъяснимо, было таково не потому, что требования моего ума неправильны (они правильны, и вне их я ничего понять не могу), но потому, что я вижу пределы своего ума. Я хочу понять так, чтобы всякое необъяснимое положение представлялось мне как необходимость разума же, а не как обязательство поверить". Толстой не признавал бездоказательного знания. Он не принимал ничего на веру, кроме самой веры. Вера как сила жизни выходит за пределы компетенции разума. В этом смысле понятие веры есть проявление честности разума, который не хочет брать на себя больше того, что может.

Из такого понимания веры вытекает, что за вопросом о смысле жизни скрыто сомнение и смятение. Смысл жизни становится вопросом тогда, когда жизнь лишается смысла. "Я понял, - пишет Толстой, - что для того, чтобы понять смысл жизни, надо прежде всего, чтобы жизнь была не бессмысленна и зла, а потом уже - разум для того, чтобы понять ее". Растерянное вопрошание о том, ради чего жить, - верный признак того, что жизнь является неправильной. Из произведений написанных Толстым вытекает один-единственный вывод: смысл жизни не может заключаться в том, что умирает вместе со смертью человека. Это значит: он не может заключаться в жизни для себя, как и в жизни для других людей, ибо и они умирают, как и в жизни для человечества, ибо и оно не вечно. "Жизнь для себя не может иметь никакого смысла... Чтобы жить разумно, надо жить так, чтобы смерть не могла разрушить жизни".

Бог, свобода, добро

То бесконечное, бессмертное начало, в сопряжении с которым жизнь только и обретает смысл, называется Богом. И ничего другого о Боге с достоверностью утверждать нельзя. Разум может знать, что существует Бог, но он не может постичь самого Бога (поэтому Толстой решительно отвергал церковные суждения о Боге, о триединстве Бога, творении им мира в шесть дней, легенды об ангелах и дьяволах, грехопадении человека, непорочном зачатии и т. п., считая все это грубыми предрассудками). Любое содержательное утверждение о Боге, даже такое, что Бог един, противоречит самому себе, ибо понятие Бога по определению означает то, чего нельзя определить. Для Толстого понятие Бога было человеческим понятием, которое выражает то, что мы, люди, можем чувствовать и знать о Боге, но никак не то, что Бог думает о людях и мире. В нем, в этом понятии, как его понимает Толстой, не было ничего таинственного, кроме того, что оно обозначает таинственное основание жизни и познания. Бог -причина познания, но никак не его предмет. "Так как понятие Бога не может быть иное, как понятие начала всего того, что познает разум, то очевидно, что Бог, как начало всего, не может быть постижим для разума. Только идя по пути разумного мышления, на крайнем пределе разума можно найти Бога, но, дойдя до этого понятия, разум уже перестает постигать". Знание о Боге Толстой сравнивает со знанием бесконечности числа. И то, и другое безусловно предполагается, но не поддается определению. "К несомненности знания бесконечного числа я приведен сложением, к несомненности знания Бога я приведен вопросом: откуда я?".

Идея Бога как предела разума, непостижимой полноты истины задает определенный способ бытия в мире, когда человек сознательно ориентирован на этот предел и полноту. Это и есть свобода. Свобода - сугубо человеческое свойство, выражение срединности его бытия. "Человек был бы несвободен, если бы он не знал никакой истины, и точно так же не был бы свободен и даже не имел бы понятия о свободе, если бы вся истина, долженствующая руководить его в жизни, раз навсегда, во всей чистоте своей, без примеси заблуждений была бы открыта ему". Свобода и состоит в этом движении от темноты к свету, от низшего к высшему, "от истины, более смешанной с заблуждениями, к истине, более освобожденной от них". Ее можно определить как стремление руководствоваться истиной.

Свобода не тождественна произволу, простой способности действовать по прихоти. Она всегда связана с истиной. По классификации Толстого, существуют истины троякого рода. Во-первых, истины, которые уже стали привычкой, второй натурой человека. Во-вторых, истины смутные, недостаточно проясненные. Первые уже не со всем истины. Вторые еще не совсем истины. Наряду с ними есть третий ряд истин, которые, с одной стороны, открылись человеку с такой ясностью, когда он их не может обойти и должен определить свое к ним отношение, а с другой стороны, не стали для него привычкой. По отношению к истинам этого третьего рода и обнаруживается свобода человека. Здесь важно и то, что речь идет об истине ясной, и то, что речь идет об истине более высокой по сравнению с той, которая уже освоена в жизненной практике. Свобода есть сила, позволяющая человеку идти по пути к Богу.

Но в чем состоят это дело и этот путь, какие обязанности вытекают для человека из его принадлежности к Богу? Признание Бога как начала, источника жизни и разума ставит человека в совершенно определенное отношение к нему, которое Толстой уподобляет отношению сына к отцу, работника к хозяину. Сын не может судить отца и не способен понять полностью смысл его указаний, он должен следовать воле отца и только по мере послушания отцовской воле постигает, что она имеет для него благотворный смысл, хороший сын -любящий сын, он действует не так, как сам хочет, а так, как хочет отец и в этом, в выполнении воли отца, видит свое предназначение и благо. Точно так же работник потому является работником, что он послушен хозяину, выполняет его распоряжения, - ибо только хозяин знает, для чего нужна его работа, хозяин не только придает смысл усилиям работника, он еще и кормит его; хороший работник - работник, который понимает, что его жизнь и благо зависят от хозяина, и относится к хозяину с чувством самоотверженности, любви. Отношение человека к Богу должно быть таким же: человек живет не для себя, а для Бога. Только такое понимание смысла собственной жизни соответствует действительному положению человека в мире, вытекает из характера его связанности с Богом. Нормальное, человеческое отношение человека к Богу есть отношение любви. "Сущность жизни человеческой и высший закон, долженствующий руководить ею, есть любовь".

Но как любить Бога и что значит любить Бога, если мы о Боге ничего не знаем и знать не можем, кроме того, что он существует? Да, не известно, что такое Бог, не известны его замыслы, его заповеди. Однако, известно, что, во-первых, в каждом человеке есть божественное начало - душа, во-вторых, существуют другие люди, которые находятся в одинаковом отношении к Богу. И если у человека нет возможности непосредственно общаться с Богом, то он может сделать это косвенно, через правильное отношение к другим людям и правильное отношение к самому себе. Правильное отношение к другим людям определяется тем, что надо любить людей как братьев, любить всех, без каких-либо изъятий, независимо от каких бы то ни было мирских различий между ними. Перед Богом теряют какой бы то ни было смысл все человеческие дистанции между богатством и бедностью, красотой и безобразием, молодостью и дряхлостью, силой и убожеством и т. д. Необходимо ценить в каждом человеке достоинство божественного происхождения. "Царство Бога на земле есть мир всех людей между собою", а мирная, разумная и согласная жизнь возможна только тогда, когда люди связаны одинаковым пониманием смысла жизни, единой верою.

Правильное отношение к себе кратко можно определить как заботу о спасении души. "В душе человека находятся не умеренные правила справедливости, а идеал полного, бесконечного божеского совершенства. Только стремление к этому совершенству отклоняет направление жизни человека от животного состояния к божескому настолько, насколько это возможно в этой жизни". С этой точки зрения не имеет значения реальное состояние индивида, ибо какой бы высоты духовного развития он не достиг, она, эта высота, является исчезающе ничтожной по сравнению с недостижимым совершенством божественного идеала. Какую бы конечную точку мы ни взяли, расстояние от нее до бесконечности будет бесконечным. Поэтому показателем правильного отношения человека к себе является стремление к совершенству, само это движение от себя к Богу. Более того, "человек, стоящий на низшей ступени, подвигаясь к совершенству, живет нравственнее, лучше, более исполняет учение, чем человек, стоящий на гораздо более высокой ступени нравственности, но не подвигающийся к совершенству". Сознание степени несоответствия с идеальным совершенством - таков критерий правильного отношения к себе. Поскольку реально эта степень несоответствия всегда бесконечна, то человек тем нравственнее, чем полнее он осознает свое несовершенство.

Если брать эти два отношения к Богу - отношение к другим и отношение к себе, - то исходным и основополагающим, с точки зрения Толстого, является отношение к себе. Нравственное отношение к себе как бы автоматически гарантирует нравственное отношение к другим. Человек, сознающий, как бесконечно он далек от идеала, есть человек, свободный от суеверия, будто он может устроить жизнь других людей. Забота человека о чистоте собственной души является источником нравственных обязанностей человека по отношению к другим людям, государству и т. д.

Понятия Бога, свободы, добра связывают конечное человеческое бытие с бесконечностью мира. "Все эти понятия, при которых приравнивается конечное к бесконечному и получается смысл жизни, понятия Бога, свободы, добра, мы подвергаем логическому исследованию. И эти понятия не выдерживают критики разума". Они уходят содержанием в такую даль, которая только обозначается разумом, но не постигается им. Они даны человеку непосредственно и разум не столько обосновывает эти понятия, сколько проясняет их. Только добрый человек может понять, что такое добро. Чтобы разумом постигнуть смысл жизни, надо, чтобы сама жизнь того, кто владеет разумом, была осмысленной. Если это не так, если жизнь бессмысленна, то разум не имеет предмета для рассмотрения, и он в лучшем случае может указать на эту беспредметность. Однако возникает вопрос: "Если нельзя знать, что такое бесконечное и соответственно Бог, свобода, добро, то как можно быть бесконечным, божественным, свободным, добрым?" Задача соединения конечного с бесконечным не имеет решения. Бесконечное потому и является бесконечным, что его нельзя ни определить, ни воспроизвести. Л. Н. Толстой в послесловии к "Крейцеровой сонате" говорит о двух способах ориентации в пути: в одном случае ориентирами правильного направления могут быть конкретные предметы, которые последовательно должны встретиться на пути, во втором случае верность пути контролируется компасом. Точно так же существует два разных способа нравственного руководства: первый состоит в том, что дается точное описание поступков, которые человек должен делать или которых он должен избегать, второй способ заключается в том, что руководством для человека является недостижимое совершенство идеала. Подобно тому как по компасу можно определить только степень отклонения от пути, точно так же идеал может стать лишь точкой отсчета человеческого несовершенства. Понятия Бога, свободы, добра, раскрывающие бесконечный смысл нашей конечной жизни, и есть тот самый идеал, практическое назначение которого -быть укором человеку, указывать ему на то, чем он не является.

Пять заповедей христианства

Как считает Л. Н. Толстой, суть нравственного идеала наиболее полно выражена в учении Иисуса Христа. При этом для Толстого Иисус Христос не является Богом или сыном Бога, он считает его реформатором, разрушающим старые и дающим новые основы жизни. Толстой, далее, видит принципиальную разницу между подлинными взглядами Иисуса, изложенными в Евангелиях, и их извращением в догмах православия и других христианских церквей.

"То, что любовь есть необходимое и благое условие жизни человеческой, было признаваемо всеми религиозными учениями древности. Во всех учениях: египетских мудрецов, браминов, стоиков, буддистов, даосистов и др., дружелюбие, жалость, милосердие, благотворительность и вообще любовь признавались одною из главных добродетелей". Однако только Христос возвысил любовь до уровня основополагающего, высшего закона жизни.

Как высший, основополагающий закон жизни, любовь является единственным нравственным законом. Закон любви - не заповедь, а выражение самой сущности христианства. Это - вечный идеал, к которому люди будут бесконечно стремиться. Иисус Христос не ограничивается прокламацией идеала. Наряду с этим он дает заповеди. В толстовской интерпретации таких заповедей пять. Вот они:

1) Не гневайся; 2) Не оставляй жену;
3) Не присягай никогда никому и ни в чем;
4) Не противься злому силой;
5) Не считай людей других народов своими врагами.

Заповеди Христа - "все отрицательные и показывают только то, чего на известной степени развития человечества люди могут уже не делать. Заповеди эти суть как бы заметки на бесконечном пути совершенства...". Они не могут не быть отрицательными, поскольку речь идет об осознании степени несовершенства. Они - не более чем ступень, шаг на пути к совершенству. Они, эти заповеди, составляют в совокупности такие истины, которые как истины не вызывают сомнений, но еще не освоены практически, то есть истины, по отношению к которым выявляется свобода современного человека. Для современного человека они уже являются истинами, но еще не стали повседневной привычкой. Человек уже смеет так думать, но еще не способен так поступать. Поэтому они, эти возвещенные Иисусом Христом истины, являются испытанием свободы человека.

Непротивление как проявление закона любви

По мнению Толстого, главной из пяти заповедей является четвертая: "Не противься злому", налагающая запрет на насилие. Древний закон, осуждавший зло и насилие в целом, допускал, что в определенных случаях они могут быть использованы во благо - как справедливое возмездие по формуле "око за око". Иисус Христос отменяет этот закон. Он считает, что насилие не может быть благом никогда, ни при каких обстоятельствах. Запрет на насилие является абсолютным. Не только на добро надо отвечать добром. И на зло надо отвечать добром.

Насилие является противоположностью любви. У Толстого есть по крайней мере три связанных между собой определения насилия. Во-первых, он отождествляет насилие с убийством или угрозой убийства. Необходимость применения штыков, тюрем, виселиц и других средств физического разрушения возникает тогда, когда стоит задача внешнего принуждения человека к чему-либо. Отсюда - второе определение насилия как внешнего воздействия. Необходимость внешнего воздействия, в свою очередь, появляется тогда, когда между людьми нет внутреннего согласия. Так мы подходим к третьему, самому важному определению насилия: "Насиловать значит делать то, чего не хочет тот, над которым совершается насилие". В таком понимании насилие совпадает со злом и оно прямо противоположно любви. Любить - значит делать так, как хочет другой, подчинять свою волю воле другого. Насиловать - значить подчинять чужую волю своей. Непротивление - больше чем отказ от закона насилия. "Признание жизни каждого человека священной есть первое и единственное основание всякой нравственности". Непротивление злу как раз и означает признание изначальной, безусловной святости человеческой жизни.

Через непротивление человек признает, что вопросы жизни и смерти находятся за пределами его компетенции. Он одновременно вообще отказывается от того, чтобы быть судьей по отношению к другому. Человеку не дано судить человека. В тех же случаях, когда мы как будто бы судим других людей, называя одних добрыми, других злыми, то мы или обманываем себя и окружающих, Человек властен только над собой. "Все, что не твоя душа, все это не твое дело", - говорит Толстой. Называя кого-то преступником и подвергая его насилию, мы отнимаем у него это человеческое право. Отказываясь сопротивляться злу насилием, человек признает эту истину, он отказывается судить другого, ибо не считает себя лучше его. Не других людей надо исправлять, а самого себя.

Человек играет свою собственную роль только тогда, когда он борется со злом в самом себе. Ставя перед собой задачу бороться со злом в других, он вступает в такую область, которая ему не подконтрольна. Люди, совершающие насилие, как правило, скрывают это. Скрывают и от других и от самих себя. В особенности это касается государственного насилия, которое так организовано, что "люди, совершая самые ужасные дела, не видят своей ответственности за них. ...Одни потребовали, другие решили, третьи подтвердили, четвертые предложили, пятые доложили, шестые предписали, седьмые исполнили". И никто не виноват. Размытость вины в подобных случаях - не просто результат намеренного стремления спрятать концы. Она отражает само существо дела: насилие объективно является областью несвободного и безответственного поведения. Люди через сложную систему внешних обязательств оказываются соучастниками преступлений, которые бы ни один из них не совершил, если бы эти преступления зависели только от его индивидуальной воли. Непротивление от насилия отличается тем, что оно является областью индивидуально ответственного поведения. Как ни трудна борьба со злом в самом себе, она зависит только от самого человека. Нет таких сил, которые могли бы помешать тому, кто решился на непротивление.

Толстой подробно рассматривает расхожие аргументы против непротивления. Три из них являются наиболее распространенными.

Первый аргумент состоит в том, что учение Христа является прекрасным, но его трудно исполнять. Возражая на него, Толстой спрашивает: а разве захватывать собственность и защищать ее легко? А пахать землю не сопряжено с трудностями? На самом деле речь идет не о трудности исполнения, а о ложной вере, согласно которой выправление человеческой жизни зависит не от самих людей, их разума и совести, а от Христа на облаках с трубным гласом или исторического закона. "Человеческой природе свойственно делать то, что лучше". Нет объективного предопределения человеческого бытия, а есть люди, которые принимают решения. Поэтому утверждать об учении, которое относится к человеческому выбору, касается решимости духа, а не физических возможностей, утверждать про такое учение, что оно хорошо для людей, но невыполнимо, - значит противоречить самому себе.

Второй аргумент состоит в том, что "нельзя идти одному человеку против всего мира". Что, если, например, я один буду таким кротким, как требует учение, а все остальные будут продолжать жить по прежним законам, то я буду осмеян, избит, расстрелян, напрасно погублю свою жизнь. Учение Христа есть путь спасения для того, кто следует ему. Поэтому тот, кто говорит, что он рад бы последовать этому учению, да ему жалко погубить свою жизнь, по меньшей мере не понимает, о чем идет речь. Это подобно тому, как если бы тонущий человек, которому бросили веревку для спасения, стал бы возражать, что он охотно воспользовался бы веревкой, да боится, что другие не сделают того же самого. Третий аргумент является продолжением предыдущих двух и ставит под сомнение осуществление учения Христа из-за того, что это сопряжено с большими страданиями. Вообще жизнь человеческая не может быть без страданий. Весь вопрос в том, когда этих страданий больше, тогда ли, когда человек живет во имя Бога, или тогда, когда он живет во имя мира. Ответ Толстого однозначен: тогда, когда он живет во имя мира. Рассмотренная с точки зрения бедности и богатства, болезни и здоровья, неизбежности смерти жизнь христианина не лучше жизни язычника, но она по сравнению с последней имеет то преимущество, что не поглощается полностью пустым занятием мнимого обеспечения жизни, погоней за властью, богатством, здоровьем. В жизни сторонников учения Христа меньше страданий уже хотя бы по той причине, что они свободны от страданий, связанных с завистью, разочарованиями от неудач в борьбе, соперничеством. Опыт, говорит Толстой, также подтверждает, что люди главным образом страдают не из-за их христианского всепрощения, а из-за их мирского эгоизма. Учение Христа не только более нравственно, но оно и более благоразумно. Оно предостерегает людей от того, чтобы они не делали глупостей.

Таким образом, обыденные аргументы против непротивления являются не более чем предрассудками. С их помощью люди стремятся обмануть самих себя, найти прикрытие и оправдание своему безнравственному и гибельному образу жизни, уйти от личной ответственности за то, как они живут.

Непротивление есть закон

Заповедь непротивления соединяет учение Христа в целое только в том случае, если понимать ее не как изречение, а как закон - правило, не знающее исключений и обязательное для исполнения. Допустить исключения из закона любви - значит признать, что могут быть случаи нравственно оправданного применения насилия. Если допустить, что кто-то или в каких-то обстоятельствах может насилием противиться тому, что он считает злом, то точно так же это может сделать и любой другой. Ведь все своеобразие ситуации и состоит в том, что люди не могут прийти к согласию по вопросу о добре и зле. Если мы допускаем хоть один случай "оправданного"убийства, то мы открываем их бесконечную череду. Чтобы применять насилие, необходимо найти такого безгрешного, кто может безошибочно судить о добре и зле, а таких людей не существует.

Толстой считал также несостоятельной аргументацию в пользу насилия, согласно которой насилие оправдано в тех случаях, когда оно пресекает большее насилие. Когда мы убиваем человека, который занес нож над своей жертвой, мы никогда не можем с полной достоверностью знать, привел ли бы он свое намерение в действие или нет, не изменилось ли бы что-нибудь в последний миг в его сознании. Когда мы казним преступника, то мы опять-таки не можем быть стопроцентно уверены, что преступник не изменится, не раскается и что наша казнь не окажется бесполезной жестокостью. Но и допустив, что речь идет о преступнике закоренелом, который бы никогда не изменился, казнь не может быть оправдана, ибо казни так воздействуют на окружающих, в первую очередь близких казнимому людей, что порождают врагов вдвое больше и вдвое злее, чем те, кто были убиты и зарыты в землю. Насилие имеет тенденцию воспроизводиться в расширяющихся масштабах. Поэтому самая идея ограниченного насилия и ограничения насилия насилием является ложной. Именно эта-то идея и была отменена законом непротивления. Насилие легко совершить. Но его нельзя оправдать. Толстой ведет речь о том, может ли существовать право на насилие, на убийство. Его заключение категорично - такого права не существует. Если мы принимаем христианские ценности, и считаем, что люди равны перед Богом, то нельзя обосновать насилие человека над человеком, не попирая законы разума и логики. Поэтому-то Толстой считал смертную казнь формой убийства, которая намного хуже, чем просто убийство из-за страсти или по другим личным поводам. Вполне можно понять, что человек в минутной злобе или раздражении совершает убийство, чтобы защитить себя или близкого человека, можно понять, что он, поддавшись коллективному внушению, участвует в совокупном убийстве на войне. Но нельзя понять, как люди могут совершать убийство спокойно, обдуманно, как они могут считать убийство необходимым. Это было выше толстовского разумения. "Смертная казнь, - пишет Толстой в "Воспоминаниях о суде над солдатом", - как была, так и осталась для меня одним из тех людских поступков, сведения о совершении которых в действительности не разрушают во мне сознания невозможности их совершения".

Почему люди держатся за старое?

"Стоит людям поверить учению Христа и исполнять его, и мир будет на земле". Но люди в массе своей не верят и не исполняют учение Христа. Почему? По мнению Л. Н. Толстого, есть по крайней мере две основные причины. Это, во-первых, инерция предшествующего жизнепонимания и, во-вторых, искажение христианского учения.

До того как Иисус Христос сформулировал заповедь непротивления, в обществе господствовало убеждение, что зло можно истребить злом. Оно воплотилось в соответствующий строй человеческой жизни, вошло в быт, привычку. Самым главным средоточием насилия является государство с его армиями, всеобщей воинской повинностью, присягами, податями, судами, тюрьмами и т. д. Словом, вся цивилизация основана на законе насилия, хотя, и не сводится к нему.

Л. Н. Толстой считает, что истина Христа, которую мы находим в Евангелиях, была в по следующем искажена наследовавшими ему церквами. Искажения коснулись трех основных пунктов. Во-первых, каждая церковь объявила, что только она правильно понимает и исполняет учение Христа. Такое утверждение противоречит духу учения, которое нацеливает на движение к совершенству и по отношению к которому ни один из последователей, ни отдельный человек, ни собрание людей, не могут утверждать, что они его окончательно поняли. Во-вторых, они поставили спасение в зависимость от определенных обрядов, таинств и молитв, возвели себя в статус посредников между людьми и Богом. В-третьих, церкви извратили смысл самой важной четвертой заповеди о непротивлении злу, поставили ее под сомнение, что было равносильно отмене закона любви. Сфера действия принципа любви была сужена до личной жизни, домашнего обихода, "для общественной же жизни признавалось необходимым для блага большинства людей употребление против злых людей всякого рода насилия, тюрем, казней, войн, поступков, прямо противоположных самому слабому чувству любви". "Вместо того чтобы руководить миром в его жизни, церковь в угоду миру перетолковала метафизическое учение Христа так, что из него не вытекало никаких требований для жизни, так что оно не мешало людям жить так, как они жили... Мир делал все, что хотел, предоставляя церкви, как она умеет, поспевать за ним в своих объяснениях смысла жизни. Мир учреждал свою, во всем противную учению Христа жизнь, а церковь придумывала иносказания, по которым бы выходило, что люди, живя противно закону Христа, живут согласно с ним. И кончилось тем, что мир стал жить жизнью, которая стала хуже языческой жизни, и церковь стала не только оправдывать эту жизнь, но утверждать, что в этом-то и состоит учение Христа". В результате сложилось положение, когда люди на словах исповедуют то, что они на деле отрицают и когда они ненавидят порядок вещей, который сами поддерживают. Насилие получило продолжение в обмане. "Ложь поддерживает жестокость жизни, жестокость жизни требует все больше и больше лжи, и, как ком снега, неудержимо растет и то, и другое".

Заключение

Толстого часто упрекают в абстрактном морализме. Что он из-за сугубо моральных соображений отрицал всякое насилие и рассматривал как насилие всякое физическое принуждение и что по этой причине он закрыл себе путь к пониманию всей сложности и глубины жизненных отношений. Однако это предположение неправильное. Идею непротивления нельзя понимать так, будто Толстой был против совместных действий, общественно значимых акций, вообще против прямых нравственных обязанностей человека по отношению к другим людям. Совсем наоборот. Непротивление, по мнению Толстого, есть приложение учения Христа к общественной жизни, конкретный путь, преобразующий отношения вражды между людьми в отношения сотрудничества между ними.

Отвергая представление о существовании человека исключительно как биологического существа, всецело подчиненного диктату инстинктов, писатель полностью не отрицал власть "природы"над человеком, а также не возлагал все надежды по усовершенствованию человеческого бытия на деятельность его разума. Наоборот, писатель подчеркивал неоднократно, что чрезмерная рационализация бытия человека ни в коей мере не приблизит его к постижению смысла жизни. Только способность личности возвышаться над своим естеством и опираясь на него как на необходимое условие существования, утверждать разумные, истинно человеческие основания бытия, по убеждению Л.Н.Толстого, есть единственный критерий осмысленности ее жизни.

Обессмысливание представления о жизни, происходящее в результате полного порабощения человека "плотью", служит, по Л. Н.Толстому, самым главным препятствием на пути постижения им смысла своей жизни, в то время как освобождение из-под ее власти вновь возвращает его к самому себе как духовному и нравственному, человеческому существу-Homo moralis. Это открытие человека в себе бесконечности своей сущности, которая и становится единственным реальным основанием бесконечности своей существования, и есть, как утверждал писатель, тот высший смысл жизни, который может стать доступен каждому человеку.

Не следует также считать, что Толстой призывал отказаться от противодействия злу. Наоборот, он считал, что противиться злу можно и нужно, только не насилием, а другими ненасильственными методами. Более того только тогда по настоящему можно противиться насилию, когда отказываешься отвечать тем же. "Защитники общественного жизнепонимания объективно стараются смешать понятие власти, т. е. насилие, с понятием духовного влияния, но смешение это совершенно невозможно". Толстой сам не разрабатывал тактику коллективного ненасильственного сопротивления, но его учение допускает такую тактику. Он понимает непротивление как позитивную силу любви и правды, кроме того, он прямо называет такие формы сопротивления, как убеждение, спор, протест, которые призваны отделить человека, совершающего зло, от самого зла, призывают к его совести, духовному началу в нем, которые отменяют предшествующее зло в том смысле, что оно перестает быть препятствием для последующего сотрудничества. Толстой называл свой метод революционным. И с этим нельзя не согласиться. Он даже более революционен, чем обычные революции. Обычные революции производят переворот во внешнем положении людей, в том, что касается власти и собственности. Толстовская революция нацелена на коренное изменение духовных основ жизни.

Л. Н. Толстой видел смысл жизни не в том, чтобы жить, зная, "что жизнь есть глупая, сыгранная надо мною шутка, и все-таки жить, умываться, одеваться, обедать, говорить и даже книжки писать. Это было для меня отвратительно..."-писал он. Признать бессмыслицу жизни Толстой не мог, как не мог видеть ее смысл только в личном благе, когда "живет и действует человек только для того, чтобы благо было ему одному, чтобы все люди и даже существа жили и действовали только для того, чтобы ему одному было хорошо..."Жить так, не заботясь об общем благе, по Толстому, может лишь "животная личность", не подчиняющаяся велению разума.

Идеи Толстого и сегодня актуальны, они оказывают огромное влияние на нравственный мир человека, не то, как он решает для себя вопросы смерти и бессмертия. Не случайно столь часто к ним обращаются в наши дни представители разных философских систем и направлений, включая материалистические.

Реальный философский гуманизм дает такой идеал, определяющий смысл человеческой жизни в ее индивидуальных, личностных и общечеловеческих, социальных параметрах. Этот идеал утверждает вместе с тем диалектическую взаимосвязь природно-биологического и социального, конечного и бесконечного, смерти и бессмертия человека, получающего свои завершенные формы в том, что единство соответствует его сущности в материальной и духовной культуре человека. Именно на этом в конечном счете и основывается регулирующая роль нравственности как в индивидуальной жизни человека, так и в его отношении к смерти. И это позволяет утверждать, что лишь в бессмертии разума и гуманности человека - бессмертие человечества. Таково глобальное предназначение человека и человечества, их ответственность за сохранение жизни и разума на нашей планете, без чего невозможно преодолеть все угрозы, исходящие от неразумности и антигуманизма.